Житие преподобного Алексия Зосимовского лишено броских внешних потрясений. Господь миловал его от тюремных застенков, ссылок и лагерного ада. Однако внутренних скорбей, перенесённых старцем, с лихвой хватило бы на несколько человеческих жизней.
Преподобный Алексий явился живым воплощением чести и совести Православной Церкви, закаляемой в горниле большевистского террора. Непреклонно и бескомпромиссно обличая живоцерковников и духовенство, склонявшееся к либеральным компромиссам, он оставался любящим и всеобъемлющим старцем для всех страждущих чад Матери-Церкви.
Отец старца Алексия вышел из бедной семьи, однако неустанным трудом и глубоким смирением снискал блестящее образование, овладел многими языками и достиг поста профессора истории и немецкого языка в Вифанской семинарии. Современники единодушно свидетельствовали о нём как о человеке редкостной доброты и смиренности — голоса он не повысил ни разу в жизни ни на кого. Мать батюшки отличалась глубокой набожностью, добросердечием и милосердием. Она ушла из жизни, когда сыну исполнилось лишь восемь лет.
Сам будущий подвижник родился в 1846 году и с самого детства выделялся зрелостью характера. Он тяготел к чтению и уединению, рос мальчиком тихим и кротким.
Крест скорбей лёг на его плечи с ранних лет. По случайности восьмилетний Фёдор — таково было его крестильное имя — получил удар колокольным языком в висок, навсегда лишившись зрения правого глаза. В семнадцать лет его настиг первый сердечный приступ, и с той поры недуг не отпускал его до последнего дня жизни.
Всё это не сломило в Фёдоре тяги к знаниям. Он получил достойное светское и духовное образование, а сверх того питал искреннюю любовь к музыке и превосходно играл на рояле. Приняв сан диакона, он оставил это увлечение, лишь изредка позволяя себе исполнять классические произведения в узком кругу близких.
В 1866 году Фёдор окончил семинарию и взял в жёны дочь священника Анну Смирнову. Супруга отличалась живым, светлым нравом — неизменно радостная, кроткая и добрая, она ни разу не была замечена в унынии. Фёдор и Анна искренне любили друг друга. Их брак оказался недолгим. В январе 1872 года Анна провалилась в сугроб и заболела скоротечной чахоткой, унёсшей её жизнь через шесть недель. Фёдор остался один с малолетним сыном на руках. Потеря горячо любимой жены стала для будущего старца невыносимым испытанием: родные своими глазами видели, как слёзы катились по его щекам и тяжёлыми каплями падали на мраморный пол храма во время её отпевания.
Ещё в 1867 году Фёдор был рукоположён в диаконы и нёс служение на приходе одного из крупных московских храмов в Толмачах. Особенность этого прихода состояла в том, что его составляли образованные и уважаемые люди: Третьяковы, графы Сологуб, Самарины, Аксаковы, семьи известных русских славянофилов. Общение с этими людьми оказало глубокое и неизгладимое воздействие на душу молодого диакона.
После смерти жены отцу Фёдору стало крайне трудно совмещать приходское служение с воспитанием малолетнего сына. Заботу о ребёнке взяла на себя прислуга Матрёна, прежде ухаживавшая за умирающей Анной. Эта сердобольная женщина искренне любила семью и была предана ей всей душой, однако имела один тяжёлый изъян — склонность к пьянству. Нередко, возвращаясь из храма, отец Фёдор заставал безотрадную картину: заплаканный и грязный сын ползает по полу, а захмелевшая Матрёна спит на кровати. И всё же он не решался произнести ни единого укоризненного слова, чтобы не причинить ей обиды.
Огромное влияние на духовное возрастание отца Фёдора оказали священники храма, в котором он служил, — протоиерей Василий Нечаев, впоследствии епископ Виссарион, и протоиерей Димитрий Касицын. В их лице молодой диакон увидел живой образ истинного доброго пастыря. Отец Димитрий страшился даже неосторожным словом смутить чью-либо душу. Неизменно сдержанный, интеллигентный, тактичный и щедрый, он более всего ненавидел грех осуждения. В окружении этих духовных наставников, подобных райским цветам, и совершалось становление личности будущего великого старца.
Сам диакон Фёдор уже в те годы выделялся глубоким смирением, сердечной простотой и искренней любовью к людям. Нищие всей округи точно знали день его жалованья и спешили в тот день к храму, ибо он не отказывал никому. Случалось, что он раздавал не только все полученные деньги, но снимал с себя верхнюю одежду и даже обувь.
Уже тогда окружающие замечали, что диакон Фёдор нередко погружался в себя. В тот период его ум был всецело погружён в умную Иисусову молитву. Впоследствии, уже в сане старца, он неизменно советовал всем — монахам и мирянам — прибегать к Иисусовой молитве, видя в ней наиболее действенное средство для борьбы с помыслами и единения с Богом.
Двадцать пять лет отец Феодор нёс служение в сане диакона. В 1895 году он был рукоположён во пресвитеры и определён в штат Большого Успенского собора Кремля. Главным основанием для этого назначения послужили выдающиеся вокальные данные отца Феодора: по общему признанию, он обладал редким «бархатным басом».
Церковные власти того времени уделяли значительно больше внимания внешнему благолепию богослужения, нежели внутреннему деланию, к которому неизменно влеклось сердце отца Феодора. Будучи по природе своей глубоким молитвенником, он тяготился суетой многолюдного собора и искренне стремился к монашеству и уединению. Однако долг перед близкими удерживал его: сыну требовалась поддержка, а на его попечении находились тёща и племянница.
Тем не менее обстоятельства постепенно складывались так, что заветное желание отца Феодора получило возможность осуществиться. Племянница обрела достойное место, тёща отошла в мир иной, а сын сочетался браком с дочерью состоятельного лесопромышленника.
30 ноября 1898 года протоиерей Феодор был пострижен в монашество с именем Алексий. Местом его нового служения стала Зосимова Пустынь. С первых же дней игумен монастыря избрал весьма суровый путь обращения с новым постриженником, намеренно стремясь сломить утончённую интеллигентность и образованность пресвитера. Отцу Алексию пришлось столкнуться с грубой бранью и всевозможными унижениями. До рукоприкладства дело, пожалуй, не доходило, хотя бывали случаи, когда игумен с силой толкал батюшку, публично оскорбляя его.
Трудно даже представить, что в те дни совершалось в душе отца Алексия. Позади остались возвышенные и мудрые беседы с образованными прихожанами Толмачёвского и Успенского храмов, разговоры с известными философами-славянофилами, общение с лучшими пастырями эпохи — людьми тактичными, наделёнными подлинно аристократическим достоинством. Теперь же он оказался в совершенно иной, чуждой ему среде. И это в пятьдесят два года.
Как бы то ни было, именно в этой огненной печи испытаний начал выковываться дух великого старца. Его смирение, терпение и благодарность за всё претерпеваемое были поистине изумительны. Отсекая собственную волю, он всецело предавал себя в руки Промысла Божия и воли своего игумена. Когда совесть обличала старца — если он чувствовал, что принял то или иное поношение без должного смирения — он, невзирая на ночной час, шёл к обидчику и со слезами, на коленях умолял о прощении. Его доброта, милосердие и любовь не знали границ. Даже клопов, лишавших его покоя, он не убивал, а бережно собирал и выносил на улицу. Когда же зимой келейник выбросил их за окно, старец с болью в сердце говорил:
«Как же они там на морозе теперь будут…»
Через смирение и терпение в отца Алексия входила Божия благодать, наделяя его дарами прозорливости и чудотворений. Люди всё чаще стекались к нему за советом и молитвенной помощью. Сначала это были паломники, затем монахи и духовенство, а после — епископы и высокопоставленные сановники. Слава о нём как о молитвеннике и чудотворце неуклонно распространялась по всей стране.
Тому было немало причин. По молитвам старца исцелялись безнадёжно больные. На исповеди он мог подробно, с указанием места и времени, перечислить все грехи человека — начиная с семилетнего возраста. Он прозревал судьбы приходивших к нему людей, однако открывал увиденное лишь в редких случаях и исключительно ради духовной пользы исповедника.
Чтобы узнать о человеке всё, старцу достаточно было взглянуть ему в глаза. Казалось, именно в этом мгновенном взгляде отец Алексий прочитывал и прошлое, и настоящее, и будущее своего собеседника.
Многочисленные свидетельства прозорливости и чудотворений старца мы намеренно оставляем за рамками этого повествования. Подробно о жизни отца Алексия можно узнать из воспоминаний его духовных чад.
Однако величайшим даром старца был, пожалуй, дар любви. Так умел пожалеть и приголубить человека лишь он один. Самые жёсткие и закрытые сердца таяли уже от одного его обращения:
«Дитятко моё».
А когда он обнимал человека или гладил его по голове, казалось, что не человек, но ангел небесный вливает благодать мира и тишины в страждущую душу.
С каждым входящим старец говорил так, словно тот был единственным и первым. Между тем за день к нему приходило по несколько сотен человек, и он принимал страждущих с пяти утра до полуночи. Когда старец не успевал принять всех желающих, он позволял себе лишь получасовой отдых в полночь, а затем, невзирая на усталость, снова открывал двери для страждущих. Лишь Божественная благодать давала ему силы нести этот тяжелейший крест служения людям.
Россию сотрясла революция 1905 года, а на горизонте уже маячил роковой переворот 1917-го. Страна стремительно приближалась к чудовищной катастрофе, которой суждено было унести сотни тысяч жизней и искалечить миллионы человеческих судеб. Охваченные тревогой и отчаянием люди искали помощи, утешения и ответов на жгучие вопросы времени. И они знали: в Зосимовой пустыни живет истинный человек Божий, способный указать им путь.
Своим духовным чадам старец настоятельно заповедовал ежедневное чтение Нового Завета и совершать непрестанную Иисусову молитву. Он благословлял молиться за Советскую власть, уповая на то, что Господь просветит заблудшие умы. Вызывающее поведение в отношении богоборцев и всякое раздражение их он строго запрещал. Однако если путь христианина лежал через страдание за веру, через мученичество или исповедничество, старец благословлял принять этот жребий как величайший дар из рук Самого Бога.
Твердое исповедание веры при любых жизненных обстоятельствах отец Алексий почитал священным долгом каждого христианина. Он обличал тех, кто стыдился своей веры и стремился скрыть её, растворившись в среде неверующих. Вера в Бога, молитва и непоколебимая верность Матери-Церкви были для него незыблемыми столпами спасения, следовать которым он вменял в обязанность каждому.
В июне 1916 года, когда здоровье старца резко ухудшилось, отец Алексий ушел в затвор и навсегда затворил двери для посетителей. Жизнь его висела на волоске, однако Господь хранил своего избранника для последнего великого дела, которое тому предстояло совершить во славу Божию.
В 1917 году Промысл Божий избрал руки старца Алексия орудием Своей воли в судьбоносном деле избрания Патриарха Русской Православной Церкви. Именно ему выпала честь тянуть жребий среди трех кандидатов, представленных Собором на патриарший престол. После долгой и слезной молитвы пред иконой Божией Матери преподобный извлек листок с именем святителя Тихона Белавина, которому и суждено было возглавить Церковь в это страшное и скорбное время.
В 1919 году старца постригли в великую схиму, сохранив прежнее монашеское имя. В 1923-м Зосимова пустынь была закрыта, и он был вынужден перебраться на частную квартиру в Сергиев Посад. Последние годы жизни старца прошли в холоде и лишениях. Тяжёлая болезнь лишила его возможности вставать с постели без чужой помощи. Единственным источником существования служила милостыня духовных чад, которые сами в те годы жили впроголодь, а многие томились в тюрьмах и лагерях.
Старец отошёл ко Господу в 1928 году. Проститься с ним пришло великое множество людей. Когда гроб с телом отца Алексия несли к месту погребения, вокруг похоронной процессии, точно чёрное воронье, роились активисты из числа воинствующих безбожников, осыпая почившего бранью. То была последняя бессильная месть диавола. Верующие же отвечали на всё это пением Трисвятого и теснее прижимались к гробу своего духовного отца, твёрдо зная: он уже предстоит у Престола Божия и молится о каждой страждущей душе, возлюбившей Господа.
В июле 1994 года мощи старца иеросхимонаха Алексия были перенесены со Всесвятского Кукуевского кладбища во вновь открытый собор Смоленско-Зосимовой пустыни.
На Юбилейном Архиерейском Соборе 2000 года преподобный Алексий Зосимовский был причислен к лику святых.
Любимое чадо старца
Особого рассказа заслуживает любимое чадо старца Алексия Зосимовского, вошедшее в Небесные обители тернистым путём мученичества.
Илья родился в семье учителя в 1886 году. Окончив мужскую гимназию с золотой медалью, он поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Именно здесь в нём пробудился глубокий интерес к духовной жизни. Читая труды Святых Отцов, Илья с горечью замечал огромную пропасть между жизнью своих современников и тем, чему учат Священные книги. Безверие, цинизм, революционные идеи всё глубже проникали во все слои тогдашнего русского общества. Илья чувствовал, что страшная развязка этой трагедии неотвратимо приближается, однако не мог и помыслить о том, что ему самому суждено пережить.
В 1906 году Илья стал духовным чадом старца Алексия Зосимовского. В 1907 году, экстерном окончив духовную семинарию, он поступил в Московскую духовную академию. Год спустя, в 1908 году, обвенчался с Евгенией Грандмезон, которая стала ему верным другом и неизменной спутницей вплоть до самой мученической кончины.
Благословляя Илью и Евгению на совместный жизненный путь, старец Алексий произнёс:
«Я не желаю вам ни богатства, ни славы, ни успеха, ни даже здоровья, а мира душевного. Это самое главное».
Завершив обучение в Московской духовной академии в 1911 году, Илья принял священнический сан. Вслед за этим наступила эпоха революционного террора.
Некогда процветавший Николо-Толмачевский храм, где нёс своё служение отец Илья, оказался в крайне тяжёлом положении. Не было ни дров, ни муки, ни свечей, ни масла для лампад, ни церковного вина — всё необходимое для богослужения приходилось добывать поистине чудесным образом. Вопреки всем лишениям, отец Илья принял твёрдое решение совершать службы ежедневно.
Его искренняя молитвенность и неотразимое духовное обаяние неуклонно привлекали в храм всё больше верующих. Практика Иисусовой молитвы, регулярные исповедь и причастие стали краеугольным камнем духовной жизни прихожан Николо-Толмачевского храма.
В то самое время, когда в стенах храма расцветала глубокая духовная жизнь, прямо напротив, в здании бывшей церковноприходской школы, превращённой в атеистический клуб имени Карла Маркса, развернулась оголтелая антирелигиозная пропаганда. В дни великих церковных праздников перед храмом выстраивались шествия с богохульными транспарантами, молящихся осыпали бранью, а во время крестных ходов в них летели камни.
Первый арест настиг отца Илью в 1923 году: священника продержали под стражей три месяца. Впервые в жизни он столкнулся лицом к лицу с уголовным миром, но вместе с тем обрел встречу с исповедниками Христовой веры. Особенно глубокое потрясение произвела на него встреча с епископом Лукой Войно-Ясенецким. Батюшка открыл для себя мир, о существовании которого прежде не подозревал, живя в своём привычном уединении.
Выйдя на свободу и невзирая на голод и крайнюю нужду — а в семье к тому времени было уже шестеро детей — отец Илья не прерывал ежедневного служения. Матушка, не имея обуви, нередко приходила на службу с ногами, обмотанными тряпками. Она неизменно бывала в храме утром и вечером, и, обладая музыкальным образованием и незаурядными способностями, и читала, и пела, и регентовала. Осенив себя крестным знамением, она нередко произносила с тихим благоговением:
«Слава Богу за всё!»
Все скорби и испытания она принимала как ниспосланные непосредственно из рук Божьих.
В 1929 году храм закрыли и снесли, а спустя год был арестован и сам священник. В одном из учреждений, где трудились духовные чада отца Ильи, состоялось собрание под лозунгом борьбы с врагами народа. По его итогам участникам предложили поставить подписи под резолюцией, требовавшей смертной казни для политических противников. Верующие отказались — и поплатились за это не только рабочими местами, но и свободой. Следствие вышло на их духовника и возбудило дело о существовании организованной антиреволюционной группы под руководством священнослужителя.
За отцом Ильёй явились глубокой ночью. Он начал собираться, не выпуская молитвы из уст. Матушка спросила его:
— Что ты чувствуешь в этот час?
— Глубочайший покой, — ответил он.
В тюрьме батюшку поместили в переполненную камеру, где людей было столько, что между нарами на полу не оставалось места, и ему приходилось спать на грязном, заплёванном полу под ними. В 1930 году отца Илью приговорили к трём годам исправительно-трудового лагеря. Жестокие условия, холод, голод и унижения не смогли сломить его дух.
«Я здесь не унываю, и ты не унывай», — писал он матушке.
Случалось, что от страшной боли, сковавшей всё тело, он не мог пошевелиться, а из глаз его текли горькие слёзы. Но батюшка вспоминал о страданиях Христа и говорил себе:
«Нет, Господи, пусть я умираю в своих муках — я никогда не перестану молиться и верить Тебе».
Лишь Богу было ведомо, что происходило в его душе в те годы. В январе 1932 года отца Илью оклеветали и водворили в изолятор на двадцать дней. Помещение не отапливалось, окна были выбиты, повсюду сновали крысы. И вот именно в этом аду, на краю отчаяния, безнадёжности и верной гибели, его посетил Бог — и отец Илья обрёл мир в душе.
«Покой найдут лишь те, кто познал кротость и смирение», — записал он в своём дневнике.
Отец Илья ясно чувствовал, что живым из лагеря ему не выйти. Он писал матушке:
«Из твоих писем видно, что ты занимаешься совершенно напрасным делом: считаешь дни — сколько прошло с момента нашей разлуки и сколько ещё осталось до моего возвращения. Я этого не жду. Я твёрдо верю: в вечности мы будем вместе, но не на этой земле. Здесь я прохожу вторую духовную академию — ту, без которой мне не открылись бы врата Царства Небесного. Каждый день я жду смерти и готовлюсь к ней».
С одной стороны священника окружали уголовники, насилие, бесчеловечное обращение, голод и жестокие побои; с другой — он видел рядом с собой немало людей, которые сквозь страдания обрели очищение и освящение души. Богословская образованность разума в условиях лагеря претворялась в глубокое духовное воспитание сердца. Именно здесь, за колючей проволокой, отец Илья всем существом своим полюбил Христа.
«Нет Его краше, нет Его милее», — говорил он братьям по вере.
Сам лагерь батюшка стал воспринимать как монастырь, в стенах которого его душа очищается от всякой скверны. Незадолго до своей гибели он произнёс слова, ставшие поистине пророческими:
«Я обрёл здесь мир душевный. Я многого лишился в этой жизни, но больше не страшусь никаких утрат, я готов умереть каждый день, я люблю Господа и ради Него готов хоть живым взойти на костёр».
На следующий день отец Илья заживо сгорел в огне.
Матушке Евгении после его смерти было видение: отец Илья и преподобный Алексий Зосимовский вместе предстояли у престола Божия в Его Небесном Царстве. Духовник и его возлюбленное чадо снова соединились — чтобы уже никогда не разлучаться.
Матушка написала книгу о старце Алексии Зосимовском и прожила, по свидетельству очевидцев, поистине преподобническую жизнь, достойную отдельного повествования. Она обрела покой в Небесных обителях в 1974 году. Ныне вместе с супругом она пребывает в вечном сиянии Пресвятой Троицы.
Всё свершилось так, как и обещал ей отец Илья. Вместо временного, земного счастья они стяжали счастье вечное, небесное.
Слава Богу за всё!