Такие истории, когда о упокоении в записках пишут живых, по обидчивости или иным обстоятельствам оказывается не редкость… Сегодня мы обратимся к такой истории.
Несколько лет назад, разливая гостям чай, один киевский священник поделился глубоко поучительной историей из своего прошлого.
Лет двадцать пять назад, в самом начале своего пути, он служил в бывшем мебельном павильоне, наскоро приспособленном под храм. Глава сельсовета тогда ободрил его:
«Служите, батюшка, а мы вам со временем, с Божьей помощью, каменный храм возведем».
Но то были нищие, полуголодные девяностые. Это было время, когда киевляне осваивали покинутые колхозные поля, чтобы вырастить картошку, и увозили урожай домой на электричках в знаменитых хозяйственных сумках на колесиках, прозванных «кравчучками».
Глава сельсовета так и не успел исполнить обещание, покинув этот мир. Целых семнадцать лет служба проходила в том деревянном, неотапливаемом павильоне, пока Господь не явил милость и не позволил воздвигнуть прекрасный храм в честь Архистратига Михаила. Поначалу не было и самой необходимой утвари: алюминиевая чаша для Причастия, самодельные деревянные подсвечники и скромные иконки из фольги, принесенные сердобольными старушками. То были времена суровых испытаний.
Но какая же была благодать! На клиросе усердствовали три певчие, каждой из которых было далеко за семьдесят, — Царство им Небесное, — пели, как подсказывало им сердце. Да и сам священник лишь осваивал тогда сложную науку Богослужения. Приход был крошечный, десять-пятнадцать человек, в основном пожилые женщины. Каждая из них стремилась вписать всех своих родных в синодик, который здесь называли «громадкой».
Не обходилось и без суеверий. Стоило начаться Причастию, как его «девчата» доставали из карманов конфеты и, одаривая друг друга, шептали:
«Помолись, Марфа, за моего покойного Василия». «А ты, Мария, — следовал ответ, — за моего убиенного на войне Петра…»
Лишь спустя пять лет пастырских трудов ему удалось преодолеть этот своеобразный местный «обряд». Среди них особенно выделялась баба Зина, чья «набожность» была предметом всеобщего восхищения.
«Батюшка, вы только посмотрите, — говорили прихожанки, — Зина всю службу на коленях в уголке стоит, поклоны бьет, такая смиренная! А как постится — по пятницам лишь святая вода да просфора».
Священник и сам поверил в ее праведность, пока она не пришла на исповедь. Но ее исповедь обернулась чередой обвинений в адрес соседей: один ворует, другой пьет, третий изменяет.
«Кругом одни нехристи!» —
заключила она.
«А вы?» —
осторожно спросил священник.
«А я — великая грешница, день и ночь молюсь за них»,
— последовал ответ.
Все попытки объяснить ей суть покаяния наталкивались на глухую стену.
«Да-а, — подумал священник, — послал же мне Господь «святую» овечку…»
Однажды перед литургией, вынимая частицы о здравии и за упокой, священник, знавший помянники своих прихожанок почти наизусть, обратил внимание на Зинину «громадку». Два имени, Иван и Катерина, были вычеркнуты красным карандашом из списка «О здравии» и вписаны в список «За упокой». В селе-то никто не умирал, но священник предположил, что это могли быть ее дальние родственники. Он уже было собрался помянуть их за упокой, но нечто свыше удержало его. Он решил дождаться исповеди.
На исповеди Зинаида привычно называла себя великой грешницей, но не каялась ни в чем конкретном.
«Всех прощаете?» —
спросил священник.
«Бог их простит, и я прощаю», —
уклончиво ответила она, и сомнение вновь закралось в душу пастыря.
«Баба Зина, я пока не буду вас исповедовать. Давайте поговорим после службы», —
твердо сказал он.
Когда служба закончилась, Зинаида вышла из своего угла в строгом черном «монашеском» облачении. Священник развернул ее помянник:
«Кто у вас умер, Иван и Катерина?»
Она опустила глаза и промолчала.
«Раба Божья Зинаида, кого вы вписали «за упокой»?» —
повторил он строже.
«Сватов моих, безбожников», —
тихо ответила та.
«Они погибли?» —
еще настойчивее спросил он.
«Они духовно погибли, их души в аду горят, хоть тела еще по земле ходят… Они меня «замоленной» и «ряженой богомолкой» назвали… Вот я и решила, что лучше молиться за них как за усопших…»
Меня словно громом поразило.
«Вы же православная христианка, а поступаете как колдунья или безумная! — воскликнул я. — Неудивительно, что сваты назвали вас именно так! Немедленно исправьте написанное и идите на исповедь, ибо вы совершили великий грех!»
Но вместо раскаяния она горько зарыдала, развернулась и покинула храм.
Прошло несколько месяцев, «святая» овечка так и не появлялась. На вопросы священника прихожанки отвечали, что Зинаида уехала в Почаев и несет там послушание на кухне.
«Что ж, может, Матерь Божья ее вразумит», —
подумал пастырь, не переставая молиться о заблудшей душе.
И вот однажды прихожане принесли весть:
«Зинаида умирает, вас к себе зовет».
Священник взял Запасные Дары и отправился к ней. Она жила одна; ее дочь Клавдия с семьей — в Запорожье. Именно во время поездки к ним и произошел тот роковой конфликт. Зинаида принялась «проповедовать», да так усердно, что простые заводские люди, ее сваты, не выдержали и высказали ей все в лицо.
Батюшка вспоминал:
– Содержание нашей последней беседы и, тем более, предсмертной исповеди останется тайной, которую священник обязан хранить. Но главное свершилось: моя «святая» овечка принесла истинное покаяние во всех своих грехах. Теперь на ее могиле стоит красивый крест с портретом в черном платке, а под ним высечена надпись, свидетельствующая о великой силе прощения: «От любящих дочери, зятя и сватов».
Бог принимает только благие прошения. Когда живой человек бывает помянут за упокой по неведению или намеренно, то это никак на него не влияет. Если это произошло непредвиденно, надо себя укорить за невнимательность; а если кто сделать это осознанно, то должен понести ответственность за зложелательство.
Слава Богу за всё!