Известный многим старец Иоанн Миронов нередко возвращался памятью к своим детским годам. В семье было шестеро детей, отца звали Георгий, мать — Ольга. В 1932 году отец отказался вступить в колхоз, и семью выслали на Синявинские болота. Переселенцы ютились в бараках — примерно по двести человек в каждом. Нары были устроены так, что стоило одному повернуться, как все остальные вынуждены были делать то же самое. Таким и осталось в памяти то время.
Сам он появился на свет в 1926 году. В голодные зимние месяцы их спасала мёрзлая рябина — богатая витаминами ягода, благодаря которой они уцелели. Четверо из детей не пережили тех лет: братья Вася, Петя, Коля и сестрёнка Шура — ей было полтора года, она просила молочка, а дать было нечего. Хлеб мать рубила топором, отогревала во рту и так кормила детей — точь-в-точь как птица кормит птенцов. Оба родителя были людьми добросердечными — простые крестьяне, всю жизнь возделывавшие землю. Прежде держали не по одной корове, а по две-три, лошадей тоже по паре: одна для пашни, другая для выезда. Хозяйства в Псковской губернии стояли крепкие, люди жили в достатке. С приходом колхозов всё пришло в упадок.
Вера тогда жила в каждом. Ещё мальчишкой будущий старец ходил в церковь — за святой водой, на Пасху. Когда семью перевели из Синявино в Медное, там действовал храм Тихвинской иконы Божией Матери. В 1937 году его закрыли, а дальнейшая судьба постройки осталась неизвестной: когда они с отцом Валерианом приехали туда позднее, не нашли ничего — взорвали или снесли иным способом. Переселенцам запрещали посещать храм, и люди ходили украдкой. Так и жили. И всё же, несмотря на тяготы, детство вспоминалось светло. Вокруг стоял лес — собирали ягоды, грибы, на болоте клюкву. Потом везли всё это в Петербург на продажу, чтобы справить обувь и какую-никакую одежду. Отец, бывало, уедет и простоит всю ночь в очереди ради десяти метров ситца.
Родители молились сами и детей к этому приучали. Читали «Отче наш», «Богородицу». В ссылку приехали с маленькими иконами Спасителя и Божией Матери. Уже в Медном семье выделили небольшую комнатку с печкой и кроватью — и жизнь немного наладилась. Отец уходил на работу в шесть утра, возвращался в полночь. Мать слегла и получила хронический туберкулёз. Отец провёл в ссылке двадцать лет. В 1947 году сын в одиночку похоронил мать, дождавшуюся его с войны. Годом позже поступил в семинарию, где учился вместе со Святейшим Патриархом Алексием — тот был моложе на два года. У будущего старца была тётушка по дяде Тихону — Евдокия Митрофановна. Её сестра, Анна Митрофановна, жила в Петербурге и однажды сообщила, что там есть великий старец. Хотя духовные наставники имелись и поблизости — в Псково-Печерский монастырь к старцу Симеону, ныне прославленному, он ходил пешком сорок пять километров, — сестра всё же посоветовала ему навестить старца Серафима Вырицкого. Он отправился в Вырицу, и всю дорогу его не оставляли сомнения: куда едет он, грешник, человек недостойный! Страх, дрожь, слёзы — и вдруг батюшка принял его с такой искренней радостью! Тот лежал после службы, отдыхал и принялся расспрашивать так тепло, с такой мягкостью. Он рассказал, что мечтает поступить в семинарию, но никаких документов нет: всё пропало в войну. Батюшка ответил: «Поступай, поступай, хорошим студентом будешь». Не воспитанником, не семинаристом — именно студентом! А так в те времена называли учащихся академии.
Тогда же там произошла встреча с отцом Анатолием Малининым и Васей Ермаковым. Матушка, келейница батюшки, обратилась ко всем: «Семинаристы, идите, батюшка зовёт». Он не двинулся с места. Батюшка принял тех двоих быстро, это запомнилось. Потом матушка снова: «А ты что же не идёшь?» — «Так я не семинарист, матушка Серафима Ивановна». Добрая была, святой жизни женщина. «Иди-иди, батюшка ждёт тебя». После того он часто приезжал к отцу Серафиму. Последний раз — в самый день его кончины, третьего апреля 1949 года: батюшка сам назначил именно этот день. И не думалось тогда, что доведётся дожить до его прославления.
К нему приходили как к ангелу — с ощущением, что перед тобой существо не от мира сего. Войдёшь, расплачешься, уткнёшься батюшке в колени, а он гладит по голове и спрашивает: как живёшь? как кормят в семинарии? В ответ всегда звучало, что всё хорошо, — никаких жалоб.
Всё вокруг казалось райским. Семинаристы подобрались хорошие, дружные. Профессора ещё царской закалки. Замечательный Сергей Алексеевич Купресов вёл гомилетику, Николай Дмитриевич Успенский — литургику. Парийский Лев Николаевич… Дмитрий Дмитриевич Вознесенский преподавал катехизис. Все они были детьми священников, окончившими духовную академию ещё в дореволюционные годы. Так что залог был принят от старого поколения напрямую.
Дух царил мирный, добрый. Сейчас того, что было тогда, почти не встретишь.
Отец Иоанн бывал у старца Кукши. К старцу Симеону Псково-Печерскому нередко ездил вместе с семинаристами. Монастырь в те времена был один-единственный. Лавру закрыли, и даже Троицкий собор оказался под замком. Добились его открытия уже тогда, когда я принял сан священника — при митрополите Григории. Из пяти сотен петербургских храмов, включая кладбищенские, работало лишь восемь или девять. Но народ всё равно шёл — кто-то стоял прямо на улице, и всё равно молился.
С отцом Николаем Гурьяновым у него самые давние отношения: ездил к нему ещё в Литву, пока была жива его мамушка.
Приеду — и шесть километров от станции до места его служения бегу пешком, случалось, и ночью. Батюшку Николая я любил всей душой, и он всегда звал меня к себе. Когда переходил с прихода на приход, многие его письма потерялись. Да и обысков боялись — потому сжигали, ничего не берегли. Такая была жизнь. Но слава Богу за всё. Гостил у батюшки недели по две-три, потом наведывался в Вильнюс — к виленским мученикам.
Бывал в Киеве, дважды ездил в Почаев — к старцу Кукше. Тот хотел, чтобы отец Иоанн стал архиереем.
А я давай спорить: «Не могу, это слишком тяжело». «Ну, женись тогда, и будешь по приходам мотаться». Вот так по приходам и мотался, как и предрёк старец Кукша: сменил пятнадцать, этот — шестнадцатый. А когда плыли в Иерусалим на пароходе «Шостакович», пришлось заехать в Успенский монастырь, где почивают мощи уже прославленного преподобного Кукши. Дивны дела Господни!
Митрополита Вениамина старец знал хорошо, не раз беседовал с ним. Он приезжал в Псково-Печерский монастырь.
Мы, семинаристы, подходим к помазанию, а он вдруг говорит: «Зайди-ка завтра ко мне». Народу было много — и молодых, и пожилых, Михайловский собор полон, — и я решил, что слова эти, наверное, обращены не ко мне. Но владыка легонько постучал мне в грудь: «Тебе говорю, тебе». На следующий день я пришёл. Владыка говорил так мудро… А я, Господи, ничего не разумею! Он похлопал меня по голове: «Ванюшка, не понимаешь? Потом всё поймёшь». Речь шла о духовном рассуждении старца Серафима Саровского с Мотовиловым, и мне казалось, что стяжание благодати Святого Духа — это нечто совершенно недостижимое.
Тогда всё складывалось на редкость благополучно. На пути будущему старцу попадались исключительно добрые люди.
Дурных я попросту не встречал. Христиане оказывались людьми достойными, готовыми протянуть руку помощи. Особенно это проявлялось в минуты горя. Туда, где было тяжко и где звучал плач, христианин приходил первым. Существовал у нас приход преподобного Серафима — там и постелют, и уложат спать; в общине царили покой и согласие.
Этот душевный покой и тихость духа, присущие верующим, сегодня, к великому сожалению, многими из нас утрачены.
Отец Иоанн бывал в монастыре Благовещения Пресвятой Богородицы в Ормилии (Северная Греция), основанном старцем Емилианом (Вафидисом)… С отцами Кириллом и Мефодием Зинковскими. Там поистине распахнуто окно в небо.
Игумения Никодима, великая старица, приняла нас, точно детей Господних. А придёшь в наши монастыри — все заняты, игумении недосягаемы. В Сербии митрополит Амфилохий принимал нас, как родной отец. Мы разговаривали с ним так же свободно, как сейчас с вами.
Часто старец говорил чадам своим:
Жить нужно в сердечной простоте. «Где просто — там ангелов со сто», — учил преподобный Амвросий Оптинский. Высшее счастье — именно в этой простоте. Монастырь был разрушен, сёстры отстроили всё заново. А в их церковной лавке… «Батюшка, заходи, бери, что приглянется». Ну разве я что-нибудь возьму? А там и облачения, и многое другое. Вот оно — «бери, что хочешь»! Нашим монастырям следует учиться принимать людей по-настоящему. Монастырь — это школа благочестия. Важно, чтобы люди уходили с утешением в душе, а не только оставляли пожертвования. «Утешайте народ свой», — говорил пророк Иеремия. Когда мы беседовали, сёстры плакали, и мы плакали. Отчего? Оттого что пребывали в благодати Духа Святого.
Ещё рассказывал:
С будущим владыкой Иоанном мы однажды ездили в Суйду. Расскажу об одном удивительном случае. Я служил тогда псаломщиком, он — иеромонахом. Выходим на Варшавском вокзале: отец Иоанн в рясе, поверх — длинный плащ до самых пят, какие батюшки тогда носили. Замечаю неподалёку одну «барыню», богато разодетую, и рядом с ней полковника. Она повернулась к мужу: «Ленин говорил, что религия — опиум для народа». Тут и я обернулся: «А нам Христос сказал, что мы — свет миру». Отец Иоанн посмотрел на меня и улыбнулся; мы поскорее заскочили в трамвай, и он спрашивает: «Ваня, ну как ты ничего не боишься?» — «Да чего бояться-то? — говорю. — Она про Ленина, я про Христа, одно другому не противоречит. Мы обязаны им отвечать». Он сказал, что я поступил правильно.
Служить в советские годы было и страшно, и тяжело: гоняли с одного прихода на другой, органы давили жёстко, порой прямо угрожали.
Но я прошёл войну, многое повидал — сломить меня было непросто. До последнего дня удалось сохранить чистоту Православия. Слава Богу за всё. Всякое случалось. И предавали меня не единожды — свои же, собратья. Что тут поделаешь?
Без Господа, разумеется, не выстоять. А с Ним можно перенести что угодно. Тяжело, конечно, сердце кровью обливается. Но семья уже была, надо было идти вперёд потихоньку и уповать на Господа.
Господь являет Свою милость. Много всего Он мне открывал, особенно в болезнях. Когда меня мучила мочекаменная болезнь, врачи оказались бессильны. Сейчас-то научились делать всевозможные проколы, чтобы извлекать камни. А у меня камень встал в мочеточнике намертво — ни вперёд, ни назад. Это было больше сорока лет назад. Тогда я служил в Петрозаводске, при владыке Гедеоне. Может, слышали о нём? Впоследствии он стал митрополитом Ставропольским, скончался несколько лет назад. Он крёстный моего сына, протоиерея Александра. Так вот, лежу я в больнице — и вдруг входят три монахини. Вижу их так же отчётливо, как вас сейчас. Одеяния на них, будто с икон, складки такие особенные, поступь лёгкая. Подошли к одному, к другому, потом и к моей кровати. И одна говорит: «Этого больного надо ослабить». А я тут же: «Ослаби, остави, прости мне согрешения моя… Кто это мне говорит?» Она отвечает: «Ирина». И сразу направились к двери и вышли. В тот же миг — камень и вышел. Наутро пришёл профессор, а больные наперебой: «У нас новости!» Он спрашивает: «Что случилось?» — «Миронов улыбнулся!» Профессор осмотрел камень и говорит: «Ну и негра ты родил». Вот такое посещение святых. А после я вычитал, что в тот день праздновалась память Ирины, Агапии и Хионии — трёх сестёр-мучениц. И всё думал: как же они вошли? Каким образом они добрались из монастыря, как их пропустили в ночное время? При этом те, у чьих постелей они задержались, остались живы, а о тех, мимо кого прошли не останавливаясь, я уже тогда понимал: не выживут. Всякого случалось немало. Господь вёл нас с сестрой Анастасией — самых немощных и слабых — и сохранил для жизни.
Глядя на людей, которые приходят в церковь, невольно проникаешься их верой. Каждый прихожанин дарит священнику особую радость. Даже когда человек несёт с собой скорбь, пастырь обязан мягко поддержать и укрепить его. Таков долг того, кто пасёт духовное стадо.
Старец нередко обращался к пастве в храме:
— Как же я рад видеть ваши светлые, добрые лица, готовые прославлять Господа в любую минуту. Иначе и быть не может. Я искренне радуюсь, когда вижу, что люди тянутся к Богу. Господь сказал: «Ищите и обрящете, стучите — и откроется вам. Я стою у дверей, и кто откроет дверь, Я войду и вечерю с ним сотворю». Господь устраивает Свою вечерю, а потому каждый христианин должен открыть Ему своё сердце.
Господь назвал этот мир и прелюбодейным, и грешным. И мы воочию наблюдаем полное разложение, настоящий апокалипсис: ночные клубы, наркомания, блуд, нечистота — всё это открыто пропагандируется. Потому и радуюсь, что люди, как замечал Иоанн Златоуст, не идут на ристалище, а приходят в Божий храм, стремятся обрести духовное знание. Всё остальное — суета. Старец Серафим говорил: «Много ученых, но в ступе недотолченных». Вот и у нас так. Учёные мужи выступают: зачем, мол, преподавать православную культуру? Не нужно! У нас и иудеи, и магометане, Россия многоязычна. А прежде как же было? В каждой школе преподавался Закон Божий.
Когда Господь сделает из нас муку для Своей вечери — вот тогда воцарятся мир и тишина. Пока же этого нет. Вспомните слова Игнатия Богоносца о том, что мы подобны пшенице, рассеянной по холмам, которую Господь собрал и смолол. Единое тело Христово должно соединиться. Господь собирает нас, и те, кто хочет, идут в храм Божий. И я как пастырь радуюсь, что никого не принуждаем — люди приходят сами. Разные приходят. Иные озлобленные, иные — пьяницы, курильщики. Но постепенно бросают, жизнь у них выправляется. Они видят, как живут другие, — и меняются. Лица их светлеют. Помню, Лешенька пришёл ко мне чёрным, как уголь, а теперь — словно ангел. Говорю ему: «Господи, Лёша, тебя и не узнать!» Вот как бывает. Уверовав в Господа и отринув скверну, люди преображались до неузнаваемости. «Во Христе Иисусе, — по слову апостола Павла, — новая тварь». Господь обновляет всё. Именно поэтому пастырям сегодня необходимо проявлять особую бдительность. Пророк наставляет: «Блюдите стадо Христово».
Господь сказал: «Для нас крестное знамение — сила Божия». Апостолов считали безумцами, волокли на суд — вы помните? Апостола Павла и палками истязали, и в темницу бросали, однако он неустанно возвещал Христа. Вот и нам следует поступать так же: идти и нести проповедь. Каких только гонений не было, сколько пастырей сложили головы! Я не устаю повторять: кровь наших российских мучеников — это семя, из которого вырастают новые христиане.
И всегда добавлял:
Разве мог я прежде так свободно говорить, так открыто общаться с людьми? Это было сопряжено с немалой опасностью. Каждое слово фиксировалось, а потом следовал вызов к уполномоченному. «Когда на суд вас позовут, Дух Святой наставит вас на всякую истину». Потому-то я и не страшился никаких вызовов. Когда Гагарин поднялся в космос, Хрущёв и спрашивает: «А Бога вы там видели?» А я возьми да и скажи: «„Бога человеком невозможно видети, на него же не смеют чини ангельстии взирати»! Как же грешному человеку дано узреть Бога? Бога никто же виде нигде же. Слава Богу, что Господь открыл нам о Себе через Своё Писание, через Своё Откровение». Меня в 24 часа выдворили из Новгорода. Направили в Бор, где был приход Успения Божией Матери. И там я продолжал проповедовать.
Нужно идти без страха, а то, что «дураками» величают, — это добрый знак. Господь говорит, что для мира сего нам и подобает быть безумными — как блаженная Ксения Петербургская. Как она жила? А блаженная Матрона Московская? Они проживали жизнь во Христе Спасителе. Всё отдавали ближним, себе не оставляя ничего. Яркий светоч Христа Спасителя горел в их сердцах.
Отец Иоанн всегда желал, чтобы народ хранил то, что завещали предки, держался своей веры.
А то гляжу: и кришнаиты, и иеговисты возмущаются — мол, как это православные христиане признают трёх Богов: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой? Между тем мы исповедуем Единого Бога в трёх лицах. Все эти иеговисты — насаждение Запада, духовно разложившегося изнутри. Объездив разные страны, я убедился: живой веры там уже нет. В Чехословакии веры нет, в Германии пастор и воспитывает паству, и помогает нуждающимся, и санатории для больных возводит, — но всё это не то. Духовного делания нет. Не лучше обстоят дела и в католическом мире. Соединённые Штаты охвачены глубоким духовным упадком, распутством и нечестием.
Господь предупреждал: «Когда приду, то вряд ли обрящу веру» — и потому русскому народу необходимо беречь своё Православие. Это наш стержень, уходящий корнями в апостольскую эпоху: «во едину святую, соборную и апостольскую Церковь». Мы донесли до наших дней и Предание, и Священное Писание в той неповреждённой полноте, какую завещали святые отцы. Не случайно я рассказывал вам о таких выдающихся подвижниках, как старец Симеон, старец Серафим, старец Кукша, отец Николай Гурьянов, старец Иоанн (Крестьянкин) — с последним я был знаком ещё в его молодые годы, когда он служил у нас в Троицком соборе. Все они прожили долгий век: отец Иоанн достиг 95 лет, отец Николай — 93 лет. Господь даровал им такое долголетие, чтобы они могли нести слово Божие людям, укреплять их в вере и наставлять истиной. К отцу Иоанну приезжал Путин, к отцу Николаю — его супруга. Чего они искали? Того же, чего ищет каждый человек, — живого голоса Божия, исходящего от старцев. Я рассказывал, с какой сердечной любовью встречал меня старец Серафим, — вот и они тянулись к этим старичкам, чтобы напитаться той же любовью. Живите в благодати Духа Святого, как учил преподобный Серафим. «Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, а остальное приложится вам» — вот что главное.
Иеросхимонах Иоанн (Миронов) мирно почил 7 ноября 2025 года на 99-м году жизни и похоронен в д. Вехно у алтаря храма во имя иконы Божией Матери «Милостивая».
Слава Богу за всё!