«Запомни всё, что ты здесь увидел, и передай это другим» — именно эти слова прозвучали для меня в ином мире. Вспоминал часто их отец Михаил.
Что же произошло на самом деле? После дорожной катастрофы, поставившей жизнь отца Михаила Овчинникова на грань небытия и подарившей человечеству редкое свидетельство о загробном существовании, он полностью посвятил себя служению в Топловском женском монастыре святой великомученицы Параскевы, что расположен в Крыму.
Этот удивительный рассказ тронул сердца тысяч людей. Невозможно оставаться равнодушным, узнав, что наш современник — священнослужитель Михаил Овчинников — выжил вопреки всем законам после аварии, при которой его шансы остаться в живых были ничтожно малы.
В тяжелейший период этого испытания он перенёс несколько клинических смертей, прошёл через невыносимые страдания и был чудом возвращён с порога вечности.
Отец Михаил сумел подробно и глубоко осмыслить всё пережитое, поведав о своём опыте на границе жизни и смерти.
Он рассказывал об этом так:
– Реанимация, нейрохирургия, потеря крови, боль и дыхание смерти… Мои травмы оказались настолько критическими, что в первые дни после аварии врачи не решались давать мне никаких обещаний относительно выздоровления.
Первым, что всплыло в моём сознании, стал отчётливый образ: моя душа покидает тело. Это повторилось шесть раз. Эти мгновения навсегда запечатлелись в памяти — иных способов их сохранить в те страшные дни у меня просто не было.
Первое столкновение с иным миром оказалось столь стремительным и мощным, что подробности самого момента разлучения с телом сохранились лишь фрагментами. И всё же я отчётливо помню то чувство абсолютной невесомости — словно долгожданный глубокий вдох после долгого удушья — и захлестнувшее меня ни с чем не сравнимое ощущение свободы от изболевшегося, изувеченного тела. Восприятие звуков, красок и форм обострялось с каждым мгновением. Я погружался в мир невообразимой красоты и величия, и это неземное состояние, которого я никогда прежде не знал, нарастало во мне. Сквозь мучительный мрак и вспышки боли медленно пробивался свет невыразимой красоты — не похожий ни на какое искусственное освещение. Это был свет, пронизывающий собою всё сущее, свет, в котором жила сама жизнь. Когда я делал первые шаги в этих иных измерениях, меня окутывали звуки богослужения: голоса молящихся и церковные песнопения, наполнявшие душу ощущением причастности и родства — словно отзвук родного монастыря. Позже я узнал, что в те три дня, ставшие для меня самыми тяжёлыми, молитва в монастыре не умолкала ни на миг. Вот она — подлинная сила православного братства.
Вдумайтесь: как трагично, что большинство наших современников совершенно не ведают, не чувствуют этой невидимой, но абсолютно реальной силы молитвы. Я же свидетельствую: молитвенные слова в самые невыносимые мгновения сопровождали меня, беспомощного, — нежно поддерживали, бережно направляли, вселяя глубокую и спокойную уверенность в непоколебимой силе Господней. При этом я отчётливо осознавал собственную плотскую, греховную слабость — и одновременно ощущал рядом несгибаемую опору Божией помощи.
Затем до меня начали доноситься тончайшие переливы музыки — звучали духовные песнопения, красоту которых невозможно выразить человеческими словами. То был не земной и даже не церковный хор, пусть и наивысшего мастерства. Душа ясно понимала: поют Небеса. Ничего подобного на земле я не слышал. Всё, что открылось мне за той тонкой незримой чертой, отделяющей меня от мира живых, таково, что все человеческие дарования не способны даже отдалённо приблизиться к этому неземному Царству совершенства.
Я хочу подробнее рассказать о свете, которого коснулась моя душа в первые мгновения перехода. Как художник, я не мог не заметить, что эти сверхъестественные, хрустально-серебристые и нежно-золотистые отблески несли в себе бесконечно сложные, тончайшие оттенки, переливы и переходы, над которыми бессильна была бы даже целая группа мастеров живописи. Признаю: мне крайне трудно передать словами всё увиденное. Я осознаю собственную ограниченность и не дерзаю судить о том, что именно было мне открыто. Но в памяти неотступно звучат слова: «Опиши нетленный Божественный свет Фавора».
Не осмелюсь утверждать, что мои очи созерцали хоть слабый отсвет этого света — однако в человеческой речи попросту не существует слов, способных передать то, что пережила моя душа. Взирая на этот безбрежный простор, пронизанный миллиардами осязаемых, казалось бы, незаметных, но поистине волшебных игр цвета, я невольно проникся ощущением, что передо мной, недостойным, оживает само Божественное творение (прости, Господи, за несовершенство этих слов, если оно здесь уместно). Я чувствовал, как этот переливающийся красками мир наполнен животворящей силой, и именно из него я черпал ответы на вопросы, давно терзавшие мою душу.
Созерцая это величественное зрелище Божественной Вселенной, я пришёл к глубокому убеждению: все мы, земные жители, нередко живём не в лад с собой, и грехи наши то и дело уводят нас в сторону от этого животворящего ритма бытия, от этого невидимого дыхания мироздания, установленного Творцом. Великие же христианские аскеты, убеждён я, именно через неустанную и долгую молитву восходили к вершинам постижения ритма Божественного света.
Вспомним свидетельства из жизни святых отцов: Серафима Саровского, Сергия Радонежского, Оптинских старцев, великомученицы Параскевы, целителя Пантелеймона, новомучеников и исповедников веры во Христа… Этот список поистине бесконечен. Многие очевидцы засвидетельствовали: в минуты глубокой молитвы и духовного сосредоточения лики этих людей источали свет, тела их сияли, в зимнем лесу расцветали цветы и травы, а в ледяных темницах согревала благодатная молитвенная ночь. Боль отступала, кипящее масло не жгло. Сама природа вокруг них преображалась: трава и листья оживали, в снегу неожиданно распускались цветы, разливались дивные свечения и многое другое.
Люди воспринимали эти удивительные явления с трепетом, ибо в молитвенном подвиге аскетов на их глазах очевидно открывалась безграничная сила Божия, которая нам, земным грешникам, обычно сокрыта.
В период выздоровления я обратился к книге Страшный Суд Божий, где прочёл о видениях Григория, ученика святого Василия Нового Константинопольского. В них повествуется о том, как земля и воздух вспыхнули светом, подобным снежной белизне, и как это продолжительное явление вознеслось к небесам. Небеса же явили взору множество Божественных обителей несравненной красоты, с храмами и дворцами, наполненными непрестанным ликованием и радостными восклицаниями, возвещающими вечный покой, нескончаемую радость и бесконечный праздник — Пасху. Как же удивительно, что столь древние слова оказываются столь созвучны моим собственным переживаниям. Снова и снова я утверждаюсь в убеждении: подобные видения не способно породить человеческое воображение. Блаженство, которое я, недостойный, пережил в часы испытаний, не оставляет меня по сей день — эта радость, это духовное облегчение, этот безграничный покой… Слава Богу за всё!
Моя радость в столь тяжёлых обстоятельствах вызывала искреннее изумление у медицинского персонала:
— Какая радость!
— Какая может быть радость сейчас? — недоумевали они.
Между тем я начал переживать подлинные встречи в тонком, нематериальном мире. Считаю необходимым подчеркнуть: эти встречи принципиально отличались от галлюцинаций, порождённых болезнью или действием препаратов, при которых сознание больного хаотично смешивает образы из памяти. В моём случае в ином мире душа моя общалась исключительно с теми, кто ушёл, но был мне близок и дорог. Эти встречи отличались ясностью, стройностью и несли в себе откровения и сведения, предназначенные именно для меня.
Здесь необходимо затронуть один принципиальный вопрос: было ли моё тело в эти мгновения действительно вне жизни? Преподобный подвижник V века Иоанн Кассиан свидетельствует:
Нередко это (духовное видение) начинается у умирающего ещё до смерти, и, продолжая видеть окружающих и беседовать с ними, они созерцают то, что недоступно взору других.
Первым, кто явился мне, стал почивший духовный наставник, бывший секретарь Днепропетровской епархии, протоиерей Константин Огиенко. Его лицо всегда сияло радостью, и он улыбнулся, произнеся:
— Вот и наш «старец» пожаловал. Немного раньше времени пришёл…
Многие задаются вопросом: каков он был, во что одет? Однако во всех потусторонних встречах я удерживал в памяти лишь ясные лики усопших — прежде всего их глаза, наиболее выразительные и незабываемые.
Встречаясь взглядами, мы общались в молчании, словно через очи передавались сами мысли. Теперь мне открывается глубинный смысл слов «Глаза — зеркало души», который находит отзвук в Священном Писании: «Светильник для тела есть око. Итак, если око твоё будет чисто, то всё тело твоё будет светло. Если же око твоё будет худо, то всё тело твоё будет темно» (Мф. 6:22–23). Помоги нам, Господи, наполнить наши очи светом чистоты, любви и истины, дабы мы могли с открытым сердцем встречать взгляды окружающих…
В те моменты одеяния являлись мне весьма размыто: нечто серебристое, переливающееся — словно покрывала и накидки. Рук и ног я разглядеть не мог. В этой связи особого внимания заслуживает суждение иеромонаха Серафима (Роуза):
«Тем, кто склонен воспринимать подобные видения слишком буквально, следует помнить: образы, в которые они облекаются, — не обязательно точные «снимки» положения души в ином мире, но скорее символы, несущие духовную истину о… её состоянии».
Моё общение с отцом Константином было живым и насыщенным, пусть и совершенно непохожим на привычный разговор. Мысли передавались напрямую — через взгляд, без слов, и это давалось мне с удивительной легкостью. По всей видимости, наши души владеют этим искусством в совершенстве.
На протяжении всей встречи я нёс полную ответственность за каждый свой духовный выбор. Все стороны моей жизни рассматривались открыто, точно и без обиняков. Утаить что-либо было невозможно: общение текло так же естественно, как дыхание. И подобно тому, как невозможно дышать лишь наполовину, на Небесах мы будем полностью обнажать перед собой всё совершённое нами.
В ходе беседы я ощущал то разочарование, то радость отца Константина — но ни единого упрёка, ни малейшей лести. Всё было тихо и ясно: мне открывалось, где я поступил верно, а где оступился.
Один близкий мне священник, которому я поведал этот опыт, нашёл очень точное сравнение: это напоминало встречу студента с преподавателем после экзамена. Многие мои «ответы», как и у иного студента, меня самого не удовлетворяли. Потрясением стало осознание того, что впереди меня ждёт столкновение с демоническими силами, которые предъявят мне свитки всех моих грехов. С душевным трепетом я поделился этим с дорогим отцом Константином — и услышал в ответ слова строгие, но пронизанные светлой радостью:
— Благо, что ты успел понять это вовремя. Возвращайся — тебя ждут дела и люди. Сохрани в памяти всё увиденное здесь и передай это другим. Он мягко указал мне путь назад, откуда я явился, и я ощутил дружеское, почти отеческое прикосновение к плечу — пусть и понимая, что в том измерении не существует тел в привычном нам смысле. Именно так — с теплой улыбкой, с пониманием и родительской заботой — отец Константин Огиенко напутствовал меня в обратную дорогу.
В богословских трудах епископа Феофана Затворника раскрывается глубокое и тонкое понимание природы духовного общения: покидая телесную оболочку, душа переходит в мир духов, где она сама и окружающие ее существа пребывают в легком эфирном бытии, общаясь между собой так же естественно, как люди общаются на земле.
В те мгновения, когда душа моя устремлялась за пределы видимого мира, мне было даровано трогательное свидание с ушедшей матерью. Несмотря на тяжкий недуг, сопровождавший ее земной путь, она неуклонно шла к Божественному свету, и я увидел ее в сиянии, которому нет имени на человеческом языке. Желание остаться было почти непреодолимым, однако мать, угадав этот немой вопрос, твердо и любовно указала мне вернуться — призвав собрать силы перед грядущим испытанием.
В ее взгляде, полном неизбывной материнской любви, читалась скорбь о страданиях, которые мне предстояло пройти, — но ни слова о земных муках произнесено не было, ибо такие слова редко приносят пользу.
Встречи с иными духовными существами тоже были, однако они не несут особой значимости для этого повествования
Примечательна сама последовательность духовных встреч в Царстве Небесном: прежде всего мне явился почивший духовный наставник — и лишь затем моя мать.
Греческое слово «покаяние» означает переосмысление и возвращение на путь истины — это подвиг благочестивой жизни, взывающей о прощении грехов. Святой Иоанн Лествичник называет покаяние обновлением крещения, подразумевая под этим очищение совести. Исаак Сирин дополняет этот образ: покаяние — корабль, страх — его кормчий, а любовь — Божественная гавань. Достигнув любви, мы достигаем Бога, завершаем странствие и причаливаем к острову вечного покоя, где пребывают Отец, Сын и Дух Святой.
Покаяние — это возвышенное и чистое явление, которого нам всем так остро не хватает в нынешней жизни.
В один из самых критических мгновений на грани между жизнью и смертью мне открылось зрелище поистине неизгладимой силы. Когда моя душа воспарила над землёй, внизу открылось огромное скопление людей, с нескрываемым рвением перебирающих горы унылых бумаг, документов и папок. Они жадно вчитывались в их содержимое, и лица их поочерёдно омрачались скорбью или озарялись бурной радостью, а сами они наперебой делились впечатлениями.
Устремляясь выше по головокружительной спирали, я охватил взором бескрайние просторы земли, где тысячи, миллионы людей были поглощены этим тягостным и непостижимым занятием. Моё изумление разрешилось кротким голосом, исходящим из глубины дивного сияния:
— Да, это лишь мирские, земные хлопоты, суета…, — донеслось до меня.
Однако в этой необъятной серо-бурой толпе выделялись отдельные личности, вокруг которых разгорался ослепительный свет — такой же, что поразил меня в самом начале моего странствия в иной мир. Я видел, каких усилий им это стоило.
Представьте: души умерших восходят от земли — большинство из них бледны и меркнут, их контуры размыты и неясны. Но есть и такие, что несут в себе неугасимый, неземной свет, пронизывая им несметные расстояния в своём великолепии.
— Смотри внимательнее, — направляет меня незримый голос, — люди, блуждая в пыли земных грехов, облекли свои души грязным панцирем, и зрелище это невыносимо. Но вот человек, жаждущий освободиться от этой скверны, обращается к искреннему покаянию. Именно этот шаг сокрушает безобразную оболочку, и человек начинает светиться и ликовать. Свет этих душ — это зов Всемогущего Господа: к любви! К любви к Богу и к ближнему своему.
На сердце стало удивительно легко и просторно. Ведь каждый из нас с момента духовного возрождения, с минуты Крещения, несёт в себе эту дивную любовь.
Взгляните в глаза невинного младенца: в его душе живёт чистая, незамутнённая любовь. Но как нам, взрослым, отягощённым рассудком, уловить это чувство в вихре земных забот и бесконечных бытовых тревог? Здесь самое время вспомнить слова Иоанна Лествичника о том, что покаяние есть не что иное, как возвращение к состоянию Крещения. Путь человека к истинному преображению удивительно прост: искреннее, идущее из глубины сердца покаяние в грехах и злодеяниях возрождает ту божественную любовь, что была дарована нам в Таинстве Крещения, и позволяет нести свет окружающим. Да укрепит нас Господь в стремлении ощутить этот свет и научиться раскрывать его в своей необъятной душе, которую мы еще только начинаем познавать.
Воспоминания о многократном возвращении души в израненное, истерзанное тело неизменно навевают тяжелые чувства. Душа сохраняет живую память о каждой детали того состояния блаженства, которое она только что покинула, и остро ощущает страдания тела, пребывающего, мягко говоря, в плачевном состоянии. Тем не менее я возвращаюсь в него без ропота и с полным смирением.
Особенно поражает та непроглядная тьма, в которую погружаешься после разлучения с телом. Это ни в коей мере не упрек медицинскому персоналу — в больницах царят свет, чистота и безупречный порядок. Просто вообразите себе этот разительный контраст между ослепительным светом Небес и земными условиями, пусть даже самыми совершенными.
Передо мной предстал крайне непривлекательный стол, на котором лежало нечто, напоминающее бесформенный, изуродованный мешок. Именно таким я воспринял собственное тело. Его содержимое, если прибегнуть к автомобильной аналогии, походило на склад важнейших деталей, полностью разобранных и неспособных работать как единый механизм
Когда я поделился этим восприятием с врачом, тот поначалу улыбнулся, однако затем ответил весьма серьезно:
— Сказанное вами говорит о многом, но мы с вами непременно все это исправим…
Жаль лишь, что врач не упомянул Бога — ведь без Его воли нам бы не удалось исправить ровным счетом ничего. Он продолжил:
— …И все ваши расстроенные органы постепенно вольются в слаженную работу организма.
После этого наступил период кропотливого, неприметного труда по восстановлению жизненных сил — однако нет ни малейшего желания углубляться в эти подробности и отягощать ими читателя.
Многие люди навещали меня, движимые искренней тревогой за мое здоровье.
— Все под контролем, — неизменно отвечал я им с улыбкой.
В те нелегкие дни я осознал непреложную истину: улыбка не просто облегчает жизнь — она, по сути, помогает её сохранить. Хочу особо отметить, что здесь, на земле, в периоды полуобморочных и дремотных состояний меня преследовали самые невероятные видения. Передо мной разворачивались картины боевых столкновений, ночных десантных операций, взрывов гранат, вертолётных вылетов.
Известно, что подобные состояния неизменно сопровождаются разнообразными видениями и галлюцинациями. Они действительно присутствовали, и крайне важно было научиться отличать физические и медикаментозные реакции повреждённого тела и сознания от той подлинной Божественной благодати, о которой повествует этот рассказ.
Необходимо добавить, что до принятия священного сана Михаил Овчинников, выпускник Казанского авиационного института, работал инженером-испытателем ракетного оборудования в Конструкторском бюро «Южное» и на Производственном объединении «Южный машиностроительный завод». Отец Михаил был наделён редкими творческими дарованиями — музыкальным, живописным, скульптурным, — а также широкими знаниями, душевной теплотой, отзывчивостью, острым умом и мощным созидательным потенциалом, о чём красноречиво свидетельствует ряд его персональных художественных выставок.
В 1991 году он был рукоположён во священники и впоследствии возглавил Свято-Успенский храм в городе Верхнеднепровск Днепропетровской области. Завершив обучение в Одесской духовной семинарии, он с полной отдачей применял свои духовные дарования в самых разных областях, в частности создал первый акафист в честь священномученика Владимира, митрополита Киевского и Галицкого.
5 сентября 2017 года завершился земной путь горячо любимого и несравненно щедрого душой батюшки. Последние годы жизни отец Михаил провёл в Судаке (Крым) вместе со своей супругой — матушкой Людмилой. До служения в Судаке он пребывал в женском Топловском монастыре святой Параскевы, восстанавливая силы после тяжёлой автомобильной аварии 1999 года.
Слава Богу за всё!