Отец Георгий поведал однажды историю, случившуюся в годы, когда он был игуменом Мценского монастыря.
Дела службы нередко приводили его и в Калугу. Во время одного из таких визитов, шагая по улице, он заметил у добротного большого дома женщину. На плечи ее был небрежно наброшен теплый платок, а лицо, белое как полотно, искажала такая скорбь, что он невольно остановился. Заметив его взгляд, она взмолилась:
— Батюшка, муж угасает! Боюсь отойти от него, а напутствовать нужно срочно. Умоляю, не откажите, войдите к нам!
По счастливому стечению обстоятельств Святые Дары были при нём. Женщина ввела его в дом, и, едва взглянув на ее мужа, он понял: муж её был совсем плох, дни его сочтены.
Батюшка исповедал его и причастил. Он пребывал в полной памяти, со слезами благодарил его, а затем с болью признался:
— Но огромное горе гложет меня. Я купец, и дела мои пришли в такой упадок, что пришлось заложить дом. Выкупить его не на что, и через два дня его продадут с молотка. Я умираю, оставляя семью без крыши над головой и средств к существованию.
Сердце батюшки сжалось от жалости.
— Не отчаивайтесь, — сказал он, — Господь милостив, быть может, и я сумею чем-то помочь.
И, не мешкая, священник вышел от купца и поспешил на телеграф, вызвав в гостиницу одного из своих духовных сыновей, тоже купца.
Тем же вечером он уже сидел в его номере. Он мгновенно уловил суть дела и, когда настал день аукциона, мастерски взвинтил цену на дом до головокружительных тридцати пяти тысяч. В итоге дом приобрел город. Из вырученной суммы семь тысяч ушло на погашение долга, а оставшиеся восемнадцать тысяч были положены в банк на имя умирающего купца.
Отец Георгий вспоминал:
– Ради такого дела я отложил свой отъезд в монастырь. Завершив все денежные операции, я отправился к больному, чтобы возвестить о чудесном спасении его семьи. Он был еще жив… Он благодарил меня, повторяя, что я уберег его родных от нищеты, и к вечеру того же дня тихо скончался…
Я не стал оставаться на похороны, поспешив в свою обитель, где в круговороте событий эта история со временем забылась.
Годы пронеслись. Грянула революция. За веру советская власть многих сживала со свету. Пришел и мой черед. Однажды ночью тюремный сторож приблизился ко мне и прошептал на ухо:
— Готовьтесь, батюшка. Сегодня ночью за вами придут, я видел списки.
Я передал его страшные слова своим сокамерникам. Нужно ли говорить, какой ледяной ужас сковал душу каждого из нас? Мы все знали о смертном приговоре, но смерть, доселе стоявшая за порогом, теперь готовилась войти. Не в силах оставаться в камере, я надел епитрахиль и вышел молиться в глухой, лишенный окон коридор. Я молился и рыдал так, как никогда в жизни; обильные слезы насквозь промочили шелковую вышивку, и она расплылась причудливыми цветными узорами.
Внезапно рядом со мной возник незнакомый человек. Он смотрел на меня с глубоким сочувствием и произнес:
— Не плачьте, батюшка. Вас не расстреляют.
— Кто вы? — изумился я.
— Вы меня забыли, батюшка, а у нас здесь добрые дела не забываются, — ответил он.
— Я тот самый купец, которого вы напутствовали перед смертью в Калуге.
Дальше случилось чудо.
И едва его образ исчез, как каменная стена коридора словно растворилась, открыв моему взору лесную опушку, а над ней — парящую в воздухе покойную мать. Она ласково кивнула и сказала:
— Да, Егорушка, вас не расстреляют. А через десять лет мы с тобой свидимся.
Видение прервалось. Я снова стоял у глухой стены, но в душе моей воссияла Пасха. Я поспешил обратно в камеру и провозгласил:
— Дорогие мои, благодарите Бога! Нас не расстреляют, верьте слову священника! (Я понял, что и купец, и матушка говорили обо всех нас).
Безмерная скорбь в нашей камере сменилась всепоглощающей радостью. Мне поверили: кто-то целовал мне руки, кто-то — плечи… Мы обрели уверенность, что будем жить. Минула ночь, и на рассвете нас действительно не повели на расстрел, а перевели в пересыльную тюрьму. Оттуда я попал в Б-и, а затем, по амнистии, обрел свободу и провел последние годы при Даниловском монастыре. Шестеро моих товарищей по несчастью стали моими духовными детьми.
Слава Богу за всё!