Люди, пережившие состояние клинической смерти, описывают поразительно разнообразные картины: одни говорят о свете в конце туннеля, другие — о толпах устрашающих существ с невообразимыми формами тел, третьи — о светлых юношах. В той или иной мере им является некто, а в ряде случаев — особенно при длительном пребывании в состоянии клинической смерти — этот проводник уводит их с собой, открывая нечто сокровенное.
Что касается природы человеческой души, блаженный Августин учит следующее: когда душа разлучается с телом, сам человек — пусть лишь в духе, а не во плоти — видит себя столь схожим с прежним телесным обликом, что не способен обнаружить между ними никакого различия («О Граде Божием», кн. XXI, 10). Эта истина сегодня многократно подтверждена живым опытом тысяч людей, возвращённых к жизни современной медициной.
Разумеется, найдутся те, кто возразит: никто, мол, с того света не возвращался, а если что-то и происходит, то это лишь галлюцинации. Неверующий всегда отыщет повод отрицать бытие Божие и загробную жизнь. Живёт он себе в своё удовольствие — ест, пьёт, веселится, берёт от жизни всё сполна — и не желает думать о вечном. Стоит лишь завести разговор о вечности, как он тотчас встаёт на дыбы. Почему? Ответ прост. Душа чувствует, что вот-вот ей откроется истина, но лукавый изо всех сил удерживает её, насаждая гордыню и упрямство.
Один образованный человек, история которого изложена в книге «Невероятное для многих, но истинное происшествие», провёл 36 часов в состоянии клинической смерти.
Вот как он описывал пережитое:
— Взяв меня под руки, Ангелы вынесли меня прямо сквозь стену из палаты на улицу. Смеркалось, шёл крупный, тихий снег. Я видел его, однако не ощущал ни холода, ни разницы между комнатным теплом и уличным морозом. Очевидно, подобные вещи утратили всякое значение для моего изменившегося тела. Мы стали стремительно подниматься вверх. По мере восхождения взору моему открывалось всё большее пространство, и наконец оно достигло таких ужасающих размеров, что меня охватил страх от осознания собственного ничтожества перед этой бесконечной пустыней. Понятие времени угасло в моём уме, и я не знаю, сколько мы ещё поднимались, как вдруг послышался сначала какой-то неясный шум, а затем, выплыв откуда-то, к нам с криком и гоготом стала стремительно приближаться толпа безобразных существ. «Бесы!» — с молниеносной ясностью понял я и оцепенел от особого, неведомого мне прежде ужаса. Бесы! О, сколько иронии, сколько искреннего смеха вызвало бы во мне ещё несколько дней назад чьё-либо признание не только в том, что он видел бесов собственными глазами, но даже в том, что допускает их существование как особого рода существ! Как и подобало «образованному» человеку конца XIX века, я понимал под этим словом лишь дурные склонности и страсти человеческие — так что само слово служило мне не именем, а термином, обозначающим известное понятие. И вдруг это «известное определённое понятие» предстало передо мной в живом воплощении!..
Перед нами человек, который на протяжении всей жизни последовательно отвергал темы вечности. Мысль о подготовке к неизбежному концу казалась ему излишней и лишённой смысла. Разговоры о покаянии он воспринимал с нескрываемой иронией: зачем сожалеть о прожитом, если это ровным счётом ничего не меняет? Никакие свидетельства о Боге, никакие богословские доводы не способны были затронуть его душу. Убеждённый атеист, он отметал всё это как религиозные предрассудки, а тех, кто верил иначе, снисходительно причислял к людям недостаточно образованным.
Но вернёмся к дальнейшему описанию увиденного:
Окружив нас со всех сторон, бесы с криком и гамом требовали, чтобы меня отдали им; они пытались схватить меня и вырвать из рук Ангелов, однако, очевидно, не смели этого сделать. Сквозь их невообразимый вой и гам — столь же отвратительный для слуха, сколь они сами были омерзительны для взора — я порой улавливал отдельные слова и целые фразы.
— Он наш, он от Бога отрёкся! — чуть не в один голос завопили они и с такой наглостью кинулись на нас, что от страха у меня на мгновение замерла всякая мысль.
— Это ложь! Это неправда! — опомнившись, хотел крикнуть я, но услужливая память сковала мне язык. Каким-то непостижимым образом мне вдруг вспомнилось одно ничтожное событие, относившееся ещё к давно минувшей юности, — событие, о котором, казалось, я никогда и не вспоминал.
Обратившись к биографии этого человека, можно обнаружить эпизод, напрямую связанный с предъявленным обвинением. Однажды, в разгар одной из бесцельных студенческих бесед, его товарищ бросил вызов: «Но почему я обязан веровать, если с равным основанием могу допустить, что Бога нет? Разве не так? И, возможно, Его и вовсе не существует?» На что он без колебаний отозвался: «Возможно, и не существует». И вот теперь, стоя на мытарстве перед бесами-обвинителями, он с пронзительной ясностью воскрешает в памяти этот момент.
Фраза эта была в полном смысле слова «праздным глаголом»; бестолковая речь приятеля не могла поколебать моей веры в бытие Божие, я и разговора-то почти не слушал, — и вот оказалось, что этот праздный глагол не растворился бесследно в воздухе. Мне надлежало оправдываться и защищаться от возводимого обвинения — и тем самым подтвердилось евангельское слово о том, что за каждое праздное слово предстоит дать ответ, если не по воле Бога, ведающего тайны сердца человеческого, то по злобе врага нашего спасения.
Это обвинение, по всей видимости, было для бесов самым весомым доводом в пользу моей погибели: оно придало им новую дерзость, и они с неистовым рёвом завертелись вокруг нас, преграждая дальнейший путь.
Это неопровержимо свидетельствует о том, что каждое произнесённое слово запечатлевается на Небесах. Задумайтесь: сколько слов было сказано нами за всю прожитую жизнь? Принесли ли мы покаяние за них? На этот вопрос каждый из нас должен ответить сам себе.
Далее следует описание:
Я вспомнил о молитве и начал молиться, призывая на помощь всех святых, чьи имена приходили мне на ум — тех, о ком слышал от знакомых и близких. Но это почему-то не устрашило моих врагов. Жалкий невежда, христианин лишь по имени, я едва ли не впервые вспомнил о Той, Которую именуют Заступницей рода христианского. Не знаю как, но именно Она пришла мне на ум — хотя я никогда не был верующим. И, вероятно, столь горяч был мой порыв к Ней, столь преисполнена ужаса была душа моя, что едва я произнёс Её имя, как вокруг нас появился белый туман, быстро заволакивая безобразное сонмище бесов. Он скрыл его от моих глаз прежде, чем оно успело рассеяться. Рёв и гогот ещё долго слышались вдали, но по мере того как они слабели и становились глуше, я понимал: страшная погоня оставила нас (стр. 41–47).
После этого человек пришёл в сознание и поведал обо всём пережитом.
Отец Серафим Роуз объяснял так:
Действительно, встреча с мытарствами после смерти есть лишь особая и завершающая форма той общей битвы, которую каждая христианская душа ведёт на протяжении всей земной жизни.
А вот слова святителя Игнатия Брянчанинова:
Как воскресение христианской души из греховной смерти совершается во время земного её странствования, точно так же таинственно совершается здесь, на земле, её истязание воздушными властями, её пленение ими или освобождение от них; при шествии через воздух эти свобода и плен лишь обнаруживаются (т. 3, стр. 159).
Разумеется, найдутся скептики, готовые объявить всё это выдумкой и небылицами, или же указать на расхождения между отдельными видениями. Однако отец Серафим даёт исчерпывающий ответ и на это возражение:
Возможно, любому православному, читающему в житиях святых об ином мире, в какой-то мере ясно, что природу этого мира и этих опытов точно определить нельзя; то, как они описаны в этих источниках, есть наиболее подходящий и точный способ выразить их на языке современного мира. Попытка отделаться от этих опытов, объявив их «аллегориями» и «баснями», и с уверенностью утверждать, что они не могут происходить так, как описаны, не имеет оправдания в православном учении и предании.
Отец Серафим отвечает и всем критикам свидетельств о загробной жизни:
Одно дело говорить — как неизменно говорят православные авторитеты, обращавшиеся к этим вопросам, — что не следует слишком буквально и приземлённо читать православные тексты о загробном мире, ибо эта реальность во многих очевидных отношениях разительно отличается от земной. Но совсем другое дело — отмахиваться от этих текстов и отрицать, что они вообще указывают на что-то внешнее, объявляя их просто «аллегориями» и «баснями». Православная литература по данному вопросу содержит весьма точные описания, изображающие пережитое так, как оно виделось человеку, имевшему подобный опыт, — и Православная Церковь вместе с верными всегда принимала эти описания как верно отражающие реальность, пусть и с оговоркой об особой, потусторонней природе этой реальности.
Поэтому будем приносить покаяние и очищать душу от всякой скверны — чтобы в вечности пребывать со Христом, а не там, «где будет плач и скрежет зубов» (Мф. 8, 12).
Слава Богу за всё!